Но потом решила, что двойка – не грех и что если бы девчонки Ольгиного возраста не торчали на дискотеках до утра, то люди вымерли бы еще в каменном веке. Я вновь успокоился, и вновь ненадолго. Бабушка возвращалась к теме переезда снова и снова, взвешивая все «за» и «против». Она обсуждала эту тему с соседками, которые не советовали ничего путного, зато всегда могли поддержать разговор. Обсуждала сама с собой долгими осенними вечерами, пытаясь докопаться до истины, и вот вчера посреди ночи ее осенило: «Едем, братва!» – за что такое наказание?

Я просидел на чердаке почти до утра. Бабка ломилась в дверь, бранилась и рассказывала, как она нас всех любит и как хочет, чтобы у нас было достойное будущее. Я слышал, как внизу бегает Ольгуха, собирается за всех за нас, как скачет Мишка, по-детски радуясь ночному переполоху.

Слышал, как лают собаки на улице, провожая домой припозднившихся гуляк; как играет где-то аккордеон, фальшивя (а вы что хотели в три часа ночи?); как горланят чьи-то гуси, потревоженные незнакомым гостем; как живет-дышит деревня, которую я больше не увижу.

– Открывай, супостат! Я для вас стараюсь, мне этот город на фиг не вперся!

– Не поеду. – Кого я обманываю?! Поеду, конечно, никуда не денусь! Просто мне хочется еще немного побыть с этим домом, который, может, и не самый лучший, но я не знал другого. Я родился здесь и пеленки пачкал здесь, потому что памперсы в деревне появились совсем недавно. Тут учился говорить, ходил в школу, воевал с Ольгой. Не так-то просто: взять и уехать, оставить-забыть прошлую жизнь. Ведь для меня – это все , что было.

Мне хотелось еще чуть-чуть побыть дома. Спокойно, не торопясь, не кидая в чемодан шмотки, которые родители все равно забракуют. («В этом только по коровнику шастать, а в Москве – за террориста примут!») А бабка не понимала. Она ломилась в дверь, делая невыносимыми последние минуты дома.

– Ну подожди ты немного!

– Некогда! На ночной поезд билеты дешевле, а за час до прибытия – вдвойне!